Catherine Cooke’s harsh (but correct) review of Hugh Hudson’s Blueprints and Blood: The Stalinization of Soviet Architecture, 1917-1937

Catherine Cooke's book on the Russian avant-garde

Catherine Cooke, along with the Russian authors Selim Khan-Magomedov and Vladimir Paperny, was the greatest expert on the Soviet avant-garde whose works have appeared in English.  Unfortunately, she was killed in a driving accident back in 2004.  Her review here of Hugh Hudson’s book, melodramatically titled Blueprints and Blood, is absolutely correct in its assessment of Hudson’s many shortcomings.

Hudson, Hugh D., Jr. Blueprints and Blood: The Stalinization of Soviet Architecture, 1917- 1937. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994. xviii + 260 pp. $35.00. $25.00.

This dense and frenetic book fires off in many directions, at issues that are never really explored, and at targets that have been isolated from their contexts. Within it, there are nuggets of that best kind of myopia and sharp detail that come from close work in archives, but they struggle in a sea of hectic accusation and generalized judgment. Repeatedly I wished the work was a still unpublished manuscript onto which one could force some selectivity and discipline by asking “why deduce this?,” “what of other work going on around that?,” “where is the earlier debate, the other literature, on this and this?” and most often, “why do we need this bit at all?” To do the work justice a publisher should have asked “Who is this aimed at?,” and reoriented a thesis (as I assume) into a book that played to the strengths of the research.

The “Blueprints” of the title feature only peripherally, for buildings are not the book’s subject. Nor is there “Blood” except metaphorically, as professionals “go out for each other’s blood.” Even “Stalinization” is never characterized with much clarity. After so much vituperative back-stabbing, no reader could fail to feel its significance for the distribution of power in Soviet professions. But its significance for the character of buildings themselves was a separate issue, and this is little developed. Hudson’s account indicates this duality, part intra-professional jealousy and part “style,” but here, as so often, the structural point is lost amidst detail. Most readers, whether architectural or Soviet-historical, will probably be more confused than enlightened as a result.

The introduction makes grandiose claims and assertions that ultimately reduce to the cliché of “Stalin crushing modernists.” The first two chapters are a general-purpose account of “the twenties in Soviet architecture” which I for one, after studying the topic for twenty-five years, found almost incomprehensible. The status of sources here, often for key ideas, is very uneven, and like much that follows, it needed reshaping to focus on those themes and personae relevant to the archival set-pieces.

The three nuggets of new archival research from inside committee meetings are extremely valuable and highly interesting in their own right. Whatever the readership envisaged, however, more “outside” material would have brought them to life. The first account, from TsGALI fond 681, concerns the power battles between new groups of antitraditionalist architects in 1921-25 within the Moscow art and design school (Vkhutemas), which was focus and test-bed for larger professional debates. Hudson’s material very usefully complements other work on this archive, notably Lodder’s broader account inRussian Constructivism (1983) and Khan-Magomedov’s pedagogical emphasis in the two-volume Vhutemas: Moscou 1920-1930 (1990).

The second archival vignette, from TsGALI fond 674, details the campaign of the Union of Architects’ Party Committee against Okhitovich, a Trotskyite who had allied himself with the Constructivist architects, and who in 1929 was the chief theorist of their “disurbanist” proposals for a linear, transport-based alternative to nodal traditional cities. Hitherto “secret” reports reveal the details of how he was scapegoated and eventually exiled to die in the gulag.

Back in 1969 I sought to research this “urbanist-disurbanist” debate myself and was summarily refused archival access. Therefore I am personally grateful to Hudson for this intimate detail on why Okhitovich has remained quite so unmentionable. But others, I fear, may be mystified as to the significance of the man or the weight of the issues he raised, for there is no context here of the eighteen-month public, professional and political debate of which his ideas were a part.

Hudson’s third nugget, from the same TsGALI “secret” fond, concerns the politicking before and during the First Congress of Soviet Architects of 1937. This record of a seminal stage in the professional purges is exceptionally valuable as even public sessions of the congress were little documented in the architectural press. He also rectifies certain impressions given by Starr’s account (Melnikov, 1978), and notably illuminates the courageous outspokenness of pioneer modernist Alexander Vesnin, who had also starred in the Vkhutemas story of fifteen years earlier.

This continuity of persons, however, like much else, is overwhelmed by an underlying attitude, indeed contradiction, in Hudson’s account. He would present these modernist architects as poor fools who squandered their chance to beat the old guard by petty infighting over rival credos. They were too “mulish,” too little “attuned to the politics of revolutionary Russia . . . to have noted the need to collaborate” (p. 86). Their leaders “could not look beyond their narrow disagreements” and “demonstrated the absence of an appreciation of compromise” (p. 86). They showed “political immaturity and intellectual intolerance” (p. 100), “egos dominating over intelligence” (p. 136). All this seems, however, to forget what his introduction told us, that “the greatest creation” of these “radical architects” were “these debates . . . which forced into the public arena issues that had previously received scant attention in the mainstream of the Marxist-Leninist revolution” (p. 10). Quite so. And their contribution to debates in architecture was of equal importance worldwide.

On both these fronts their impact would have been reduced, not enlarged, by “collaboration” and “compromise.” It was precisely their pursuit of distinctive credos, with the genuine fervor of creative professional people, that has us still talking about them now. Hudson is more confused than he thinks, and it is a pity, as there is much of great value here for our growing understanding of the Stalin period.

Catherine Cooke, The Open University

Pod-people: Soviet disurbanism and individual housing units

There actually were socialist proposals for something like the Futuro. Though he initially worked on a number of plans for communal housing, Moisei Ginzburg, along with Mikhail Okhitovich, Aleksandr Zelenko, and Aleksandr Pasternak (Boris’ brother), came close to this in their plans for “disurbanism” in late 1929 and early 1930. They opposed the existence of the traditional, centralized city as they viewed it as bound up with the capitalist social formation. Ginzburg, Okhitovich, & co. were much more interested in the development of personality and the free individual under socialism, rather than in the creation of vast collectivist dwellings. This was a welcome corrective to Leonid Sabsovich and others for whom communism meant merely the abstract negation of capitalism, and who wanted to substitute collectivism for individualism, which they associated with capitalism.

Anyway, the Disurbanists proposed small but accommodating individual housing units, or “pods,” which would moreover be mobile and collapsible. These spaces would aid in the cultivation of the individual personality, and would moreover allow each person the freedom to associate with others as he would like. If someone got married, he could “link” his pod to another’s. If the couple would then have children, they could “plant” more pods for each child to live in. Moreover, the Disurbanists believed that this would help solve the problem of divorce, housing space, and property, since a divorced couple would no longer have to fight over the space they shared or other proprietary issues. The two divorcees could simply uncouple their pod-houses from each other and go their separate ways.

Communal dwelling for comrades [товарищеская коммуна] № 17, Modern Architecture (1930)

Communal dwelling for comrades [товарищеская коммуна] № 17, Modern Architecture (1930)

The Disurbanists thus also hoped that this would help dissolve the traditional social unit of the family and more broadly “socialize” them. Like Sabsovich and the Urbanists, Ginzburg and his allies believed that the care of children in their upbringing should be primarily provided for by institutions established by society. But while familial bonds and affection would doubtless remain in many cases, one would not be forced by his involuntary association with his family to remain attached to it. Once a child would reach the age of maturity, it would be his right to dissociate himself from the rest of his natural family. Continue reading

Mikhail Okhitovich, 1930

«Отчего гибнет город?» (Михаил Охитович)/”Why is the City Dying?” (Mikhail Okhitovich))

Строительство Москвы – (1930) – № 1

(Pg. 9)

Как это так? Города растут, это — факт, который наблюдают повсюду, и вдруг—город гибнет.

Конечно, города растут. Но все дело в том именно и заключается, что город растет так, что он уничтожает сам себя. Это, быть может, и не согласуется с элементами формальной логики, но это так.

Рассмотрим, как растет город.

Возьмем первый город современного общества — бург. Он — продукт выделения, под влиянием товаризации отношений, из крестьянского хозяйства элементов так называемой домашней промышленности. То, что было этой домашней промышленностью, стало теперь бургом, городом простого товарного производства, городом свободного ремесла, а крестьянин остался теперь лишь «возделывателем».

Так произошло отделение города от деревни и оно будет сопровождать человеческое общество через развитие затем крупного города до самого конца капитализма. Препятствие этому процессу было бы препятствием развитию производительных сил, препятствием самому капиталистическому способу производства. Горе стоящим на пути капиталистического города! Он их сокрушит, проглотит.  Рост города — это расцвет, а ослабление города — это «захирей» не производительных сил современного общества.

Мы наблюдаем разложение капитализма — в области политической, экономической, технической. Рушится ли и его способ расселения — крупный (не говоря уж о мелком) город? Как подготовляется процесс соединения города и деревни? Да, гибель города является одним из пока-зательнейшнх признаков современного города, да элементы соединения города и деревни в этом рааложении города имеются.

Город разрушается противоречием, всегда возрастающим между способом расселения и способом передвижения.

Всякому способу производства и сопутствующему ему способу передвижения соответствует и свой способ расселения. В современном обществе, при существовании город и деревни, зависимость этих последних от способа передвижения выражается в следующем. Расселение деревни идет вдаль дороги в один ряд — этого требует необходимость максимальной близости земледельца к производству, которое лежит за пределами деревни. Связь осуществляется животной тягой (лошадь, осел, мул, вол и т. д.), которая тут одновременно представляет собой и орудие производства, и орудие передвижения. Та же потребность в максимальной близости к месту производства обусловливает максимальную плотность домов, скученность их. Сообщение между домами пешеходное.

Домашняя промышленность, выделившаяся в город в виде свободного ремесла, не нуждается в животной тяге. Как только город становится городом, нагоняя за черту свою остатки леревенокой жизни, в этот момент лошадь, мул исчезают из города вместо с этими остатками. Структура домов и улиц бурга • идеальна именно в том смысле, что не требуется вовсе движения лошадей, ослов, мулов.

(Pg. 10)

Лошадь, осел, мул, вступают в город уже в качестве представителя торгового капитала (без которого, впрочем, а не может совершиться отделение города от деревни). «Улицы ослов», т.-е. торговые улицы, широки по сравнению с темными, кривыми, узкими переулками пешеходов, т.-г. улицами ремесла.

Уничтожение цехов разрушает эти «идиллии переулков» и тут рождается первое противоречие «вежду старым способом расселения и новым способом передвижения.

Пешеход садится в омнибус, нанимает фаакр, едет «на извозчике».

Почему это является противоречием? Да потому, что ежели бы все, всегда пользовались бы для движения по улицам не собственными ногами (как в деревне), а пользовались бы услугами экипажа, тогда бы противоречия никакого не было. Бург, в противоположность деревне, вызвал потребность в передвижении с помощью животной тяги, потребность возрастающую с каждым часом его развития.

Допустим даже, что все жители до одного имели бы собственную лошадь. Город значительно расширился бы в зависимости от числа конюшен. Расстояния бы увеличились, потребность в лошади усилилась бы, значит — увеличилась бы и потребность в быстроте движения, но последняя уменьшалась бы от увеличения расстояний с одной стороны, а главное — от увеличения числа экипажей, следующих не по своим пустынным переулкам — местам проживания хозяина, но в места общих связей. Эти примитивные «магистрали» были бы переполнены медленно движущимися экипажами. Вот в чем противоречие в начальной своей стадии.

Промышленность вслед за машиной, станком создала и механический транспорт. Подобно животной тяге, механическая тяга создалась не как средство внутригородского или внутридеревенского передвижения, а как средство сношений между городом и деревней, между городами, между странами. Железнодорожный поезд доходит до города, проходит мимо города, власть поезда в городе кончается. Почему? Быстрота поезда зависит от редкости остановок. В городе средство общего передвижении тем удобней, чем чаще оно останавливается, – иными словами, тем удобнее, чем медленнее, т,-?. просто-напросто неудобно. Посадите всех рабочих и служащих на поезда, они будут следовать один за другим. Когда остановится передний — станут все. Скорость поода в городе медленнее скорости пешехода.

Легче вопрос разрешить, уменьшив длину поезда — остановок будет меньше, — движение быстрее. Так возникает паровичен, памятный питерским рабочим, живущим за Невской заставой и неизвестный рабочим Ленинграда…Сила его полностью не используется, район его передвижения скорее пригородный, чем городской.

Такая же судьба электропоезда. Мощность его меньше, чем у паровоза (т. е. междугородного орудия передвижения) п больше чем у омнибуса (т. е. внутригородского). Электропоезд остается пригородным орудием передвижения.

И лишь трамвай — этот электропоезд без поезда — этот локомобиль без паровоза проникает в город, вытесняя омнибусы, конки.

В Москве мы задыхаемся в трамвае. Может быть, их мало? Может быть, мы бедны, чтоб их приобретать? Увы, их слишком много, увы, мы слишком богаты — трамвай работает с хорошей прибылью.

Нью-Йорк • богаче нас, Нью-Йорк богаче трамваем, потому Нью-Йорк задыхается в трамвае больше нас. Чтобы попасть в наш трамвай, надо быть немного цепким, немного сильным. Там, в Нью-Йорке, надо быть боксером, там надо быть акробатом. В трамвае ведь «можно не быть джентльменом» — говорит современный янки.

Итак, насытим же московскую сеть трамвая. Что получится? Получится поезд, т. е. стоит, например, на углу Мясницкой ул. и пл. Дзержинского, пли на углу Моховой ул. и Воздвиженка остановиться одному вагону и остановятся все следующие вагоны.

Вот почему трамвай вытесняется городом, и чем он выше как город, тем реже он там встречается. Хороший трамвай — самый медленный способ передвижения.

Идеальный трамвай, т.-е. трамвай, удовлеторяющий всю потребность в нем городского жителя сполна, это — тот, который вместо движения имеет сплошную остановку. Идеальный трамвай — отсутствие трамвая.

Он умирает, но не сдается. Subway, metró, tub, Untergrundbahn, надземка и т. п.—все это судорожные попытки разрешить проблему все возрастающего движения, все возрастающей быстроты на все уменьшающемся пространстве.

Город требует все большего движения — город уменьшает площадь движения; город требует все большей быстроты движении — город папрэщает быстроту движения. Что такое регулирование движения? Это — ограничение, запрещение движения.

Впрочем, его нечего запрещать. Оно объективно помимо волп милиции, помимо ухищрений рационализаторов движения прокрашаетсисимо. Город — ототсоздатель величайшей техники передвижения — строит ее против себя…Те, кто это понимают — их пе так уж много — и среди них едва ли не самым интересным является Генри Джорж Уэллс, ищут кардинального разрешения вопроса в дальнейшем развитии городом его городских свойств. Г. Уэллс — величайший урбанист современности — не собирается уменьшить размеры города, ибо это смешно, а главное — невозможно. • Права т. Н. К. Крупская, цитирующая строку Ленина по поводу неизбежности крупного города (полемика со Сисмонди). Уэллс — за город. Вы знаете его идею одной крыши над целым городом, а главное (в данном случае) его идею передвижных улиц. Город превращается в совокупность неких, как бы мы теперь выразились, — конвейеров, с помощью которых в максимально короткое время преодолевается максимально длинное пространство, передвигается максимальное число лиц. Всякий проект требует времени, технических п экономических средств, чтобы быть претворенным в действительность. Несмотря на острую потребность в таком способа передвижения, логически вытекающего из условия современной городской жизни, до сих пор ни человеческая техника, ни экономика не смогли поднять идею Уэллса, сделать передвижные улицы, единый городской поток движущихся улиц фактом, материализовать ее.

Между тем, в город врывается новое орудие передвижения (об авиации мы не говорим, она не успеет ворваться в город, когда его уже не будет…). Подлинное значение авто в том, что оно на основе метода массового производства обещает и технически и экономически вытеснить пешеходов как средство передвижения человека.

Суждение о том, что авто—это-де урбаническое орудие, явно заимствовано ив оперетки. Статистика самой «автомоторной» страны С.-А.С.Ш. показывает как раз обратное, — авто развивается главным образом вне города, хотя авто-катастрофы и происходят, главным образом, в городе. Многочисленные работы, касающиеся развития автомоторизма в С.-А.С.Ш., блестяще демонстрируют это на ряде фактов.

Так, на протяжении, примерно, двух часов ходьбы в центре Нью-Йорка в деловые часы столько народа, что нн один экипаж не может проехать; далее следуют, наоборот, одни экипажи (т.-е. авто), — люди пешими не ходят. Масса авто остается у города, не вступая в него.

(Pg. 11)

Вся автомоторная техника растет в направлении уснорения движения, усиления подвижности и все меньшей зависимости от путей. И вся эта техника в городе — ничто. Авто с 0,5 км в час — это меньше, чем пешеход, однако такова быстрота самого скорого автомобиля на нью-йоркских улицах в известные часы.

Ибо, чем больше машин и чем они лучше, тент их меньше вмещается в городе н тем они хуже {т. е. медленнее). Идеалом авто-движения в городе окажется лишь иллюзорное впадение авто — (все будут иметь отдельное и, может быть, и не одно авто, — к этому идет дело), но не способность осуществлять это владение.

Вот почему авто стали делаться закрытыми, они ушли за город, — за городом возможно бешеное движение, снег н пыль в движении превращаются в такую постоянную силу, что от нее яе избавиться временным прикрытием.

Вот почему жилища ныне строят за городом: особняки, коттеджи, отели вдоль авто-магистралей; вот почему города стали строиться за городом (сооружение испанской организации Madrilena de Urbanisacion, сооружение австралийской столицы, поселки фордовскнх рабочих в Детройте и т. д.). Побеждает не Уэллс, а «город-линия» Ш. Жида и др. Город гибнет, происходит процесс его разложения. Коммунисты защищали его от романтиков идиллия «идиотизма деревенской жизни». Коммунисты не могут его защищать от автомотора. Наоборот, коммунист должен посадить человека на этот автомотор, чтобы помочь ему «бажать иа города в поисках за свежим воздухом и чистой водой» (Энгельс, Ленин). Мы с помощью авто уничтожим «противоестественные скопления гигантских масс в больших городах» (Ленин). Ибо «капитализм…готовит элементы этой связи (земледелия и промышленности М. О.) на почве… нового расселения человечества». (Ленин).

«В настоящее время, когда возможна передача электрической энергии на расстояние, когда техника транспорта повысилась настолько, что можно при меньших (против теперешних) издержках перевозить пассажиров с быстротой свыше 213 км в час — нет ровно никаких технических препятствий к тому, чтобы сокровищами науки и искусства, веками скопленными в немногих центрах, пользовалось все население, размещенное более или менее равномерно по всей стране». (Ленин).

Строителям социалистического, затем агро-, затем агро-индустриального города, беда которых в том, что они родились (вернее — их идеи родились) в стране автомоторного голода, следует учесть трагический урок, вытекающий из всей истории капиталистического строительства городов. Они должны понять, что не только Москва, но и их самый «новый» город будет разорен появлением авто, и разорен он будет в ближайшие же 5-10 лет максимум.

Дезурбанизм — это не теория противников города — нет, это неизбежный, объективный процесс. Не наше дело выходить «с иконами» навстречу авто, как эго делал крестьянин, встречая первый паровоз на своей старой земле. 

Disurbanism — this is not merely a theory of those who oppose the city — no, it is an inevitable, objective process.  It is not our business to go out to meet the car “with our icons,” as did the peasant, upon meeting the first steam locomotive on its old ground.

«РАСПАД города» (Бруно Таут)/“The DISINTEGRATION of the City”/Die Auflösung der Städte (Bruno Taut)

Bruno Taut’s article “RASPAD goroda” (“The DISINTEGRATION of the City”) was published by the Constructivist journal Modern Architecture in early 1930, just as the debate over the future of socialist resettlement of the USSR was getting underway.  In this article, he states his position vis-à-vis the major Soviet theorists of the city who had thus far thrown their hats into the ring: Leonid Sabsovich, Mikhail Okhitovich, Aleksandr Zelenko, and Aleksandr Pasternak.  As a point of reference, he draws upon his book Die Auflösung der Städte, published twelve years earlier in Germany.  While he was still at that point designing in the Expressionist vein, a style he would later drop in favor of a more thoroughgoing modernism, the main points of the book, as he indicates, are anti-urban in their sentiments.  Taut thus sympathized the most with the Soviet disurbanists Okhitovich and Pasternak.

Из Современная архитектура — (1930) — № 1/2

From Modern Architecture — (1930) — № 1/2 

Pg. 63

Редакция Moskauer Rundschau в своем примечании к статье А. Пастернака (№ 2, 1930 1.) предлагает открыть дискуссию по поводу четко и превосходно отмеченного им противопоставления двух теорий будущего города. Я тем более охотно принимаю участие в этой дискуссии, что она затрагивает наиболее важную для меня область моих собственных работ.

Die Auflösung der Städte (1918)

Я вполне разделяю критику Пастернаком теории Сабсовича. Он прав, если он говорит, что подобные поселки «постепенно превратятся просто в города с регулярно расположенными каменными кубами, в которых жизнь будет протекать по социалистической инсценировке». К этому надо добавить следующее. Еще в 1916 г., когда я писал свою книгу — «Венец города» и наметил схему чисто плоскокрышего города на социалистической основе, с населением в 150 тыс. жителей, я верил, что можно число жителей ограничить. Теперь я не верю больше, чтобы можно было ограничить население города, исходя из определенной цифры, что является основной предпосылкой Сабсовича, и что подобный план вообще осуществим. Первое, если такой город процветает, по причине ли благоприятных транспортных и промышленных возможностей или по каким-либо другим причинам то никто не сможет помешать тому, чтобы он превратился в миллионный город. А второе—его регулярное, кубическое и шахматное построение постепенно разрастается и примет такие формы, которые вполне правильно можно будет назвать типом города капиталистического периода. Неизбежной необходимостью явятся так называемые небоскребы, хотя он сам усматривает в американских городах не что иное, как взвинченную вверх земельную ренту. Поэтому небоскреб никогда не был и не будет олицетво, рением архитектуры. Что же касается его экономической стороны, сточки зрения капиталистической прибыли, то даже наиболее ярый псалмопевец Америки, немец Вернер Хегеман, в течение долгого времени работавший там в качестве архитектора, говорит о том, что небоскребы обходятся очень дорого, и что вертикальное сообщение лифтом в многоэтажном доме является наиболее невыгодной формой скорого сообщения (Wettbühne № 8, 1930 г.) Укладывание обобществленного быта со всеми его жизненными процессами в многоэтажные кубы фактически не является результатом материалистического мышления, а это скорее продукт удобной схематизации. «Город будущего» Корбюзье в его «Урбанизме» как раз весьма четко показывает артистические черты такого формалистического мышления. Хаос большого американского города Ле Корбюзье переделывает по всем правилам парижской художественной школы в чисто буржуазные застывшие формы. В немецкой пропаганде высоких домов для бедноты выявляется то же мышление, по которому человек, ребенок и земля должны отступить на второй план перед техническими тенденциями. Один известный немецкий архитектор заявил мне, что он следуя идеям Ле Корбюзье, во всяком случае представляет себе жилище поднятым над землей, путем устройства домов на колониях, ибо для него земля — это мусор. Социалистическая жизнь в таком городе с неизбежной последовательностью должна превратиться в «социалистическую инсценировку», как совершенно Правильно замечает Пастернак.

Теория Охитовича, я должен признаться, вызвала у меня великую радость. Тем более, что еще во время войны, лотом 1918 г., Я сам пришел к такой же мысли, вызванной безнадежностью положение Европе, и не только в основной ее тенденции, но и в отношении некоторых важных ее деталей. С того времени я изучая политическую и экономическую литературу, исследовал ее скрытые тенденции в этом направлении и к моему все растущему изумлению я констатировал, что как критические исследования существующих больших городов, так и пророческие предсказания поэтов, начиная с Руссо, и великие социальные теории Маркса, Энгельса, и наконец Ленина,— все они приходят к одинаковому результату. В феврале 1920 г. я сделал 30 набросков на эту тему и, снабдив их выдержками из указанной литературы, я объединил их в одну книгу под названием «Распад городов», которая появилась в том же году в издательстве Фояъквакга в Гагене. Эта книга обратила на себя внимание и ее название «Распад городов» стало техническим термином для тенденции, которая, однако, в процессе развития «строительства» послевоенного периода все более и более приходила в забвение н если случайно упоминалась, то с презрительной или иронической усмешкой. То, что советская действительность на основе материальных предпосылок пришла к такому же выводу, наполняет меня радостью не столько потому, что мысли, возникшие у меня 12 лет тому назад, теперь подтвердились, сколько самый факт как таковой. Я полагаю, что для дискуссия советской печати представляет интерес ознакомиться с основными принципами этой книги, поскольку она в СССР еще не известив. В ней изложены следующие точки зрения, как выводы соответствующей литературы: в первую очередь вопрос об общественной форме, которая при сохранении старых методов не может быть плановой. Социалистической она может быть только, если мы строить города будем строго планомерно. Все отрицательные стороны больших городов вытекают из этого момента. Все современные работы научного строительства городов на Западе должны укладываться в тесные рамки тех толстых стен, которые называются частной земельной собственностью. После сноса этих стен придется, однако, разрушить также некоторые стены ограниченного мышления, которые по вышеуказанной причине крепко засели в головах. Они относятся преимущественно к вопросам производства — промышленности и сельского хозяйства, — транспорта и, наконец, к условиям быта человека, являющимся преимущественно результатом порядка распределения земля для жилищных надобностей. Что касается последнего, то еще в 1893 г. англичанин Г. В. Пур — О. V. Рооге — указал, что житель перенаселенного города нуждается в большем участке земли, чем житель деревенский, даже в том случае, если у них обоих а отношении пищи и одежды одинаковые потребности. Это надо, понимать в том смысле, что снабжение перенаселенного города водою и уничтожение отбросов нерационально по сравнению с одинаковым удовлетворением потребностей деревенских жителей. Что касается транспорта и производства, я считаю точку зрения Пастернака правильной. Но я хотел бы уточнить некоторые небольшие мои расхождения с ним, и для этой цели я воспользуюсь некоторыми характерными чертами набросков в моей книге «Распад городов».

Эти наброски покажутся многим, как и мне самому теперь, излишне патетическими и романтическими. Объясняется это в первую очередь влиянием переживаний тогдашнего периода последнего года войны и наступившей по ее окончании депрессии, когда надежды на новое созидательное строительство все более и более рушились, и в конце концов остался только лишь один призыв, являвшийся не столько выражением реальных возможностей, сколько продуктом чувства. Эта книга «только утопия», хотя она в то же время содержат указанна на далекую действительность. Мы тогда верили, что по существу утопии но существует, если только она не исходит от сумасшедшего, что утопия — это только вопрос темпа и времени для ее осуществления. Для правильной мысли, если она не сопровождается соответствующей перспективой, есть опасность, что она выродится а фанатическое сектантство, вроде вегетарианства, антиалкоголизма, анархизма и т. д. Форму утопии я выбрал также и по другим соображениям: никогда не следует смешивать» «материалистическое» с «материальным» и никогда вопрос насыщения желудка не должен являться альфой и омегой всех желаний. Поэтому дан эскиз культурного обобществленного строительства по ту сторону необходимого, как парабола для перспективы, лежащей по ту сторону осязаемого. Шаги становятся неуверенными и теряют направление, если не видно на горизонте отдаленной цели. Этой цели, которую еще нельзя точно определить, легко придают формы того, что находится у нас вблизи.

Первые наброски толкуют об индустрии и аграрных коммунах, обе сравнительно небольших размеров, особенно последние, если их сравнить с гигантскими вашими совхозами и колхозами, далее мы переходим к большим поселкам, связанным с крупными производственными предприятиями: верфями, заводами, фабриками и т. д. В этом отношении у меня имеется некоторое расхождение с Охитовичем, поскольку большие дороги для автомобильного сообщения не лежат не по средственно вдоль поселков и жилых домов, а находятся несколько в стороне, соединяясь с последними проселочными путями дорог к эскиз плана сообщений имеет вид свободной петельной ткани, причем наиболее тесные петли обозначают автомобильные дороги, а более широкие — каналы и воздушные линии. Железная дорога больше не существует (на Западе, например, в Рурской области железные дороги уже сильно чувствуют конкуренцию автомобиля). Железная дорога с ее станциями и узловыми пунктами фактически является основной причиной вырастании больших тесных населенных пунктов, но это свое значение они по мере развития автомобильного сообщения будут постепенно утрачивать до тех пор, пока они, наконец, совершенно не исчезнут.

Покидая эту область четких рациональных основ, не совсем уже молодой автор с некоторый чувством ответственности направляется в другую область, — область неведомого, — которую он, однако, игнорировать не может. Шестой набросок содержит в сопровождающем нашем тексте следующие слова: «Мир держится на принципе изобилия. Работа, направленная друг против друга — эта работа впустую. Работа друг для друга ведет к избытку». Если, следовательно, не сомневаются в успехе планового хозяйства и коллективного труда, то надо иметь в виду также и то, что лежит по ту сторону необходимого, то, чем рабочий сможет заполнить свой большой досуг, который он потом будет иметь. Надо показать, что имеются перспективы нового духовного содержания по ту сторону экономических моментов, если даже для отображения такой перспективы в будущем приходится воспользоваться нашими современными вряд ли соответствующими представлениями и понятиями. Речь в данном случае идет до известной степени о гиперболе, которая зиждется на фактах нашей действительности, но которую мы должны развить и придать ей формы будущего. Тут, понятно, есть известной опасность как для самого автора — некоторые мои тогдашние наброски кажутся теперь мне самому уже устаревшими, — так и для читателя, который может впасть в фантастику и мечтательность, тем не менее каждая материалистически обоснованная теория должна ваять на себя этот риск, если мы не хотим, чтобы идея превратилась в сухой субстрат мысли.

Расширение нашего поля зрения в отношении одного лишь производства приводит нас к новым жилищным формам. Поставленное Марксом и поддержанное Лениным требование «рассеяния поселений», другими словами «дезурбанизация», привело меня тогда, как ныне Охитовича, к тому выводу, что параллельно с принципом обобществления, изоляция человека, как стимулирующий момент к развитию его личности является также равноправным требованием. В соответствии с этим набросок № 7 показывает одноквартирный дом со всеми подсобными помещениями и с ванной. В принципе это — «коробка» с единственным жилым помещением, форма которого меняется в зависимости от ветра, солнца и местоположения. Однородные части стен, так же как и потолок, сделаны из щитов — плохих термических проводников, — снабженных по краям фальцами и из которых, смотря по желанию, можно создать любую форму жилища.  Отопление, варка и освещение электрическое. Промежуточные стенки передвижные, так что внутреннему помещению также можно придать любую форму. Другими словами бесконечная вариация форм из одинаковых составных частей дома. Как и человек, дом может быть подвержен всяким превращениям. Пространственно отдаленные друг от друга люди ведут более интенсивную индивидуальную жизнь, возрастающая ценность которой усиливает ценность всего общества. Другими словами: не оседлость и не кочевничество, не мещанский уют и не бродяжничество, не крестьянин, но и не горожанин, человек — не растение, которое «пускает корни», но и не какое-либо животное, а именно — человек, который вкушает гостеприимство земли.

Народный дом для собраний трудящихся служит одновременно выставочным помещением для обмена опытом в области промышленности и сельского хозяйства. Арена для массовых собраний и для народных игр. Канал, снабженный подъемным краном для подачи хлеба в элеваторы для хранения запасов на черный день. Площадка для аэропланов на крышах гостиниц, подъем автомобилей на эти крыши, «прибытие по воде, по суше и в воздухе», увеселительный парк и т. д. — Если в тексте этого наброска сказано, что государство, как и город, ло словам Энгельса, уже отмирают, то это не может, разумеется, иметь отношения к данному моменту, ибо это было бы анархическим тупоумием.

Дальнейшие отображения обобществленной жизни должны опираться, понятно, на вышеуказанные гиперболические данные, для того, чтобы придать перспективам культурного развития некоторую осязаемость. Хотя подобная игра фантазии может показаться случайной, но несомненно, что развитие индустрии, а вместе с нею и воздушного сообщения гораздо более радикально изменят поверхность земли, чем это делают теперь железные дороги и фабрики. Использование солнечных лучей, электричества из воздуха и т. д. еще впереди. К этому надо добавить световые маяки для воздушных дорог. Использование цветного света и стекла на узловых пунктах воздушных дорог протянет над землею световые цепи и создаст новую архитектуру, в которой груборациональное сольется в художественном в единое целое. Большие световые центры, которые можно будет наблюдать с аэроплана, будут обозначать те культурные центры, отнюдь не поселковые центры, в которых будет протекать научно-исследовательская работа и ее применение в жизни. Там будут изучать наиболее тяжелые случаи болезней физических, психических и моральных и их лечение, а также методы воспитания.

Также и школу я в своей Утопии считал пережитком старого. «Ребенок работает, где он хочет, и ведет свою жизнь самостоятельно и т. д.» — В вопросе воспитания и семейного быта я у Пастернака, в его изложении распада городов, проповедуемом Охитовичем, вижу некоторую неясность. Я считаю принципиальное требование отделять жизнь детей от родителей схематическим вмешательством. Достаточно будет уточнить отношения взрослых к детям и в остальном предоставить все естественному ходу вещей. Совершенно неправильно мнение, что дети лучше всего развиваются только в среде множества других детей. Наблюдатели подтверждают, что и ребенок стремится к известной изоляции, и нельзя сказать, чтобы он наверняка любил даже самый прекрасный детский сад. К предостережению Крупской против сверхколлективизации в области воспитания надо отнестись чрезвычайно серьезно.

К массовому искусству, в первую очередь к совершенно преображенному, при участии масс, театру, надо еще добавить новые формы массовых развлечений, неукладывающиеся в рамки необходимого, носящие утопический характер. Работа над гигантскими творениями якобы совершенно излишнего характера является психологически обоснованной и нужной а тот момент, когда все потребности жизни будут удовлетворены и не будет больше ни войн, ни приготовлений к таковым. Тогда образуется вакуум, который надо будет заполнить культурным содержанием для [Pg. 65] того чтобы дать выход избытку энергии бороться с дурными инстинктами.

В кратких чертах я дал обзор «Распада городов», который в некоторых пунктах дополняет, а в других, быть может, содержит критику теории Охитовича. Проектирование для будущего может иметь только направляющий характер и поэтому менее важно заводить спор о деталях того, что будет в будущем, как именно, путем дискуссии, выявить и определить самую тенденцию. Уже благодаря одному этому образуются и выявляются достаточные рефлексы в отношении того, на какие моменты надо обращать внимание уже теперь, при организации новых поселков. В первую очередь чрезвычайно важно отказаться от геометрического (Корбюзье) или другого формалистического подхода к устройству поселков. На его место надо вводить безграничную вариацию форм, которую, в противовес к кристаллическому и геометрическому можно было бы назвать вегетабильной или биологической (дело не в названии или лозунге). Так же как развитие транспорта базируется на собственных присущих ему законах, так обстоит дело и с организацией поселков. Так же как в Сибири железная дорога является пока лишь первым фактором цивилизации (Турксиб), ибо автомобильные дороги и развитие автомобилизма закономерно могут иметь теперь лишь второстепенное значение, так и в отношении поселков надо пока довести до полного совершенства современный метод строительства. Тем не менее основная тенденция уже теперь указывает не предпочтение плоского строительства в его различных формах. Лишь после усовершенствования возможных в данный момент методов можно будет приступить к успешному производству отдельных составных частей сборочного — монтажного — дома. Усоверше[н]ствование современных методов жилищного строительства ведет по прямому пути к этой цели. Новое строительстве в его отдельных формах и отдельных элементах уже предвосхищает эту цель, что выражается в том, что оно придает строительству соответствуюший характер. Тем не менее к здесь, как и у «урбанизма», есть на-лицо опасность урбанизации. В моей новой книге «Новое искусство строительства» (издательство Юлиус Гофман. Штуттгарт) я определил международность архитектуры как автономию народов в архитектуре.

В высокой степени радостно, что автономия мышления о городском строительстве берет теперь свое начало в Советском союзе. Распад города как ясная теория, ведет к целительному освобождению от формалистических цепей доктринерства, историцивма и эклектизма (безразлично относится ли это к старому или к новому на Западе). Распад есть следствие и параллельное явление освобождения пролетариата от цепей капитализма.

Pg. 63

The editorial in the Moskauer Rundschau, in its footnote to the article by A[leksandr] Pasternak (№ 2, 1930 1.) proposes to open a discussion on the clearly and ideally marked contrast between two theories of the city.  I am especially happy to take part in this discussion, which touches on the area most important to my own work.

I totally agree with Pasternak’s criticism of Sabsovich’s theory.  He’s right, if such settlements “gradually turn into a city of regularly placed stone cubes, a socialist staging-ground through which life will flow.”  To this must be added the following.  Already in 1916, when I wrote in my book Crown City, and outlined a scheme of a purely flat-roofed city on a socialist basis, with a population of 150 thousand inhabitants, I believed that it was possible to limit the number of residents.  Now, to an even greater extent I do not believe that one can limit a city’s population, based on the specific figures that are Sabsovich’s basic premise, or that such a plan is at all feasible.  First, if a city is thriving, because of auspicious transportative and industrial opportunities, or for any other reason, no one can prevent it from turning into a city of one million.  And secondly, his regular, cubic, and staggered buildings will gradually grow and take forms that can quite rightly be called the type of city of the capitalist period.  The inevitable necessity of these so-called skyscrapers will appear, although he himself perceives in the American city nothing more nor less than upwards-inflated land rent.  The skyscraper has therefore never been and never will be the embodiment of architecture.  As far as its economic side goes, from the standpoint of capitalist profit, even the most ardent psalmist of America, the German Werner Hegeman, in the course of having worked there for a long time as an architect, has said that the cost of skyscrapers is very expensive, that the vertical conveyance of an elevator in a high-rise apartment is the most uneconomical form for a speedy connection (Wettbühne, № 8, 1930).  The bundling of socialized life, with all its vital processes, into multi-story cubes is not in fact the result of a materialistic mindset, but is rather just convenient product schematization.  Corbusier’s “City of the Future” in his Urbanisme very clearly exhibits the artistic features of such formalistic thinking.  The chaos of the big American cities Le Corbusier recasts in all the rules of the Parisian art school, in purely bourgeois frozen forms. The German propaganda about tall high-rises for the poor reveals the same mentality, in which the person, the child, and the land are forced to stand back in the background compared with the technical tendencies.  One renowned German architect who told me that he was following the idea of Le Corbusier, in any case represents a dwelling raised above the ground, by way of building houses on columns, since for him the ground — it’s trash.  Socialist life in such a city with an inevitable sequence must evolve into a “socialist reenactment,” as Pasternak rightly observes.

The theory of Okhitovich, I must admit, has caused me great joy.  Especially because while still during the war, in the summer of 1918, I myself came to the same thought, hopelessness brought on by the situation in Europe, and not only in its main tendencies, but for some of its important details.  Since that time I have studied the political and economic literature, explored its latent tendencies in this direction and, to my ever-growing amazement, I found that the critical study of the large existing cities and the prophetic visions of the poets, beginning with Rousseau, as well as the grand social theories of Marx, Engels, and finally Lenin — all of them arrived at the same result.  In February 1920 I completed 30 sketches on this subject and, supplying them with quotations from these said sources, I combined them into a book entitled The Disintegration of the City, which appeared that same year from the publisher Folkwang in Hagen.  This book attracted some attention to itself and “the Disintegration of the City” became the technical term for the trend.  This increasingly came to be forgotten as if by accident, however, in the process of the development of “construction” in the postwar period — and if it was mentioned, then it came with a contemptuous or ironic smile.  The fact that Soviet reality, on the basis of material conditions, came to the same conclusions, fills me with joy not so much because the thoughts that occurred to me twelve years ago have been confirmed, as much as the fact itself.  I believe that the discussion in the Soviet press represents an interest to learn the basic principles of this book, inasmuch as it is still not known in the USSR.  It contains the following viewpoints, as the implications of the literature: first, the question of the social formation, which, while retaining the old methods, cannot be planned.  A city can only be socialist if is built strictly according to plan.  All the negative aspects of big cities follow from this moment.  All the present work on the scientific construction of cities in the West must fit inside the narrow framework of thick outer walls that is called private property.  After the demolition of these walls, however, it is then necessary to break down some of the walls of limited thinking that, for the aforementioned reasons, is solidly lodged in their minds.  They relate mainly to issues of production — to industry and agriculture — to transport, and, finally, to the conditions of human life, which is mainly the result of the order of allocation for housing requirements.  With regard to the latter, as far back as 1893 the Englishman G.V. Poore — O.V. Rouge — pointed out that the resident of a crowded city needs a larger plot than a resident of the village, even if they have both food and clothing for the same needs. This must be understood in the sense that the supply of water and waste disposal of the overcrowded city is irrational compared with the same needs of the villagers. With regard to transportation and production, I think that Pasternak’s viewpoint is correct.  But I would like to clarify some of my minor disagreements with him, and for this purpose I will use some of the characteristic features of the outline from my book, The Disintegration of the City.

These sketches seem to many (such as myself) too pathetic and romantic now.  This can be accounted for by the experiences of the period of the last year of the war and the ensuing Depression at its end, when hopes for a new creative construction increasingly collapsed, and eventually left only one clarion-call, which was not so much the expression of real possibilities as it was the product of emotions.  This book is “only a utopia,” although at the same time it provides guidance to a distant reality.  We then believed that the substance of utopia does not exist if it only emanates from a madman — that utopia is just a question of pace and the time for its implementation.  For if a correct idea is not accompanied by the appropriate perspective, there is a danger that it will degenerate and the fanatical sects, such as vegetarianism, anti-alcoholism, anarchism, and so on.  The form of the utopia I selected also for other reasons: one should never confuse “materialistic” [Pg. 64] with “material” and never question that the satiety of the stomach should not be the alpha and omega of all desires.  Therefore, this sketch of the cultural, socialized construction on the other side is needed as a parabola for a perspective that lies beyond the tangible.  Steps become insecure and lose their direction if they are not visible on the horizon, a distant goal.  This objective, which is still impossible to determine exactly, is easy to impart to the form of that which is nearby us.

The first sketches expound on industry and agrarian communes, both relatively small if you compare them with your huge state and collective farms (especially the last).  Then we move to the big towns associated with the large manufacturing enterprises: shipyards, plants, factories, etc.  In this regard, I have some disagreement with Okhitovich, insofar as vast roads for automotive conveyance do not lie directly along the towns and dwellings, but some are situated on the side, conjoined with the back roads.  The sketch of the plan of communication possesses the form of loosely looping fabric, in which the closest-bound stitches represent the automotive roads, while the wider ones are the channels and overhead lines. The larger railroad no longer exists (in the West, for example, in the Ruhr region, railroads already deeply feel the competition of the car).  The railway and its nodal points are in fact the main source for the sprouting of large, closely-packed settlements, though their significance will continue to fade in proportion to the development of automotive transport, until they finally disappear completely.

Departing from this area of clear rational foundations, a young author with some feeling of responsibility already heads off, not entirely, into another area — the area of the unknown — which, however, he cannot ignore.  In the accompanying text to the sixth sketch is contained the following words: “The world rests on the principle of abundance. Work, when directed against one another this work is wasted. Work for each other leads to surplus.”  If, therefore, they do not doubt the success of planned economies and the collective labor, that which lies beyond the necessary must also be borne in mind, how the worker can fill his great leisure-time, which he then would have.  We must show that there are prospects of a new spiritual content on the other side of economic issues, even if it is necessary to avail ourselves of our contemporary, hardly adequate concepts and ideas for the imagery of such a prospect in the future.  Speech about a case in point comes to a certain degree of hyperbole, which is based on the facts of our reality, but which we need to develop and give to it the shape of the future. Here, clearly, there is a certain danger for the author — some of my sketches of those days now seem to me already obsolete — and for readers, who may fall into fantasy and reverie.  However, each sketch, grounded in materialist theory, should form in itself this risk if we do not want the idea turned into a dry substrate of thought.

Expanding our field of view with respect merely to production leads us to new forms of housing.  Posited by Marx and maintained by Lenin, the demand for a “scattering of settlements,” or in other words “disurbanization,” moreover led me then, as Okhitovich now, to the conclusion that in parallel with the principle of socialization, the isolation of man — as a stimulating moment in the development of his personality — also has an equal claim.  In accordance with this sketch, № 7, shows a single-apartment home with all the storage rooms and the baths.  In principle, this is a “box,” with unique living space, the form of which varies in relation to the wind, sunlight, and location.  Homogeneous parts of the walls, as well as a ceiling made of panels — poor thermal conductors — fitted to both the edges and folds from which, according to one’s desires, he can create an omniform dwelling.  [It will have] heating, cooking, and electric lighting.  The intermediate walls are adjustable, so that the interior can also be given any shape.  In other words, there is an infinite variation of forms from the identical constituent parts of a home.  Just as with a man, a house can be subjected to all sorts of transformations.  Spatially distant from one another, people can conduct more intensive individual lives, the rising value of which increases the value of the whole society.  In other words: Neither sedentarism nor nomadism, neither petit-bourgeois comfort nor loitering, not a peasant, though also not a townsman, but a person — not a plant that “takes root,” but also not some sort of animal, but namely — a man who partakes of the hospitality of the earth.

The people’s assembly house for the working masses also serves as an exhibition facility for the exchange of agricultural and industrial experience.  It is an arena for mass meetings and folk games.  It is a passage equipped with a crane for the delivery of grain in elevators from the stockpiles, for rainy days.  It is a platform for airplanes on the roofs of hotels, and a car-lift to these roofs, “for the arrival by water, by land, or by air”; it is an amusement park, etc. — If the text in the sketch said, like Engels did, that the state, the city, and the local are already dying, then it obviously cannot have a relationship to the present, because this would be anarchistic stupidity.

The further mapping of socialized life should clearly be based on the hyperbolic data above, in order to give the prospects for cultural development some tangibility.  Although this corresponding thought-experiment may seem random, there can be no doubt that the development of industry, and along with it, of air traffic, will much more radically alter the earth’s surface than railroads and factories are doing now.  The use of sunlight, of electricity in the air, etc., is still ahead.  To this we must add light beacons for airstrip runways.  The use of colored lights and glass on the nodal points of airstrips will stretch over the land a chain of light and create a new architecture, in which crude rationalization merges with art into a coherent whole.  The large points of light that can be observed from an airplane will be marked by the cultural centers, nowhere near the town centers, in which the research work and its application in life will take place.  There one will learn about the most severe cases of disease of physical, psychological, and moral, and their treatments, as well as child-rearing practices.

Also, I consider the school in my own Utopia to be a relic of the old.  On the issue of education and family life, I have Pasternak, in his account of the disintegration of cities, while I see some confusion in the preaching of Okhitovich.  I believe it is a fundamental requirement to separate the lives of children from their parents in a schematic intervention [after the fashion of Sabsovich].  It will be sufficient to clarify the relationship of adults to children and the rest to provide to all the natural course of things. Completely wrong is the view that children develop best only among many other children. Observers verify that the child tends to strive after a certain isolation, and probably cannot say that he loved even the most beautiful nursery.  In warning against excessive collectivization in education, Krupskaia should be taken extremely seriously.

For mass art, to be completely transformed primarily with the participation of the masses, to the theater must be added new forms of mass entertainment, an unsettling within the framework of the necessary, the wearing of utopian clothes.  Work on these gigantic creations, of a supposedly completely unnecessary character, is psychologically sound and necessary once the moment when all the necessities of life are satisfied and there will not be any more wars, there will be no preparations for such.  Then a vacuum is created which will need to fill the cultural content [Pg. 65] in order to provide an outlet for excess energy in dealing with ugly instincts.

In brief outline I gave an overview of the Disintegration of Cities, which in some places supplements, while in others criticizes, Okhitovich’s theory.  Designing for the future may only have a guiding character, and therefore it is equally important to start a dispute about the details of what will happen in the future, namely, by way of discussion, to identify and determine the same tendencies.  Already, thanks to one of these appeared and disclosed sufficient reflections as to which features need to be paid attention even now, with the establishment of new settlements.  First and foremost it is essential to abandon the geometric (Le Corbusier) and other formalist approaches to the organization of towns. In its place needs to enter unlimited variations of form, which, in contrast to the crystalline and geometrical, could be called the vegetative or biological (the affair is not a title or slogan).  Just  as the development of transportation is based on its own inherent laws, so is the case with the organization of settlements.  Just as in Siberia the railway is still only the first factor of civilization (Turksib), because roads and automotive development can now naturally be of only secondary importance, and with respect to the settlements they have yet to bring to perfection the modern method of construction. Nevertheless, the basic trend now indicates no preference for flat-building in its various forms.  Only after improvements are possible in the present can methods begin to successfully manufacture some of the components for the assembly — for the erection — of the home.  The perfection of the modern methods of housing construction is a direct route to this goal.  New construction, in its separate forms and separate elements, is already anticipating this goal, which is reflected in the fact that it attaches to construction a corresponding character. Nevertheless, it is also here, as in “urbanism,” that the threat of urbanization is obvious.  In my new book, The New Art of Building, (published by Julius Hoffman, Stuttgart), I define international architecture as autonomous nations in architecture.

To a great degree the joy of the autonomy of thinking about city-building now takes root in the Soviet Union.  The disintegration of the city is a clear theory leading to the healing emancipation from the formalist chains of dogmatism, historicism, and eclecticism (whether or not it refers to the old or the new in the West).  This disintegration is a consequence of and a parallel to the phenomenon of the liberation of the proletariat from the chains of capitalism.

An excellent website containing all of Taut’s illustrations for Die Auflösung der Städte, from 1918, can be accessed by clicking here.

“КУДА итти?”/“WHERE are We Going?”

Original title of the piece

Из Современная архитектура —  (1930) — № 1/2

Pg. 4

И деревня и город—обе эти старые формы расселения не отвечают потребностям настоящего дня. Они МЕШАЮТ правильному размещению промышленности и сельского хозяйства, мешают развитию новых общественных отношений людей.

Старое жилище патриархальной или мелкобуржуазной крестьянской семьи, старое мещанско-семейное жилище рабочих к служащих разлагается на наших глазах, бешено сопротивляясь неизбежному. Замена старого жилища подновленной рабочей казармой с огороженными или полуогороженными индивидуальными нарами — казармой под вывеской «Дома – Коммуны», на словах — коммуной  на деле казармой не радует больше ни потребителя — рабочего и служащего, ибо она не удобна, ни производителя, ибо она дорога.

Продолжать СТРОИТЬ ПО-СТАРОМУ значит РАССТРАЧИВАТЬ [sic] сотни миллионов, пускать на ветер МИЛЛИАРДЫ рабочих рублей из фондов КАПИТАЛЬНОГО СТРОИТЕЛЬСТВА, из фондов индустриализации, значит многовековый опыт российской технической и экономической отсталости приспособлять к новому или — что одно и то же — новым требованиям размещения производства, новым требованиям строительной техники, новым отношениям людей в производстве, новым отношениям людей между собой противопоставлять старую технику размещения, старую технику производства. Наступила пора разочарования а той якобы коммуне, которая отнимает у рабочего жилую площадь В ПОЛЬЗУ КОРИДОРОВ И ТЕПЛЫХ ПЕРЕХОДОВ. Лжекоммуна, позволяющая рабочему ТОЛЬКО СПАТЬ в своем жилище, лжекоммуна уменьшающая и площадь и личные удобства (очередь на умывальник, в стоповою, уборную, вешалку) начинает вызывать массовое безпокойство в рабочей среде. Экономическая невозможность создания даже таких ничтожных удобств встала со всей ясностью и перед руководящими хозяйственными органами.

А жилищная нужна растет. Промышленность борется с ней, напрягая все силы…растет и жилищная скученность…Все и вся ее усиливают.



Both the village and the city — neither of these old forms of settlement meet the needs of the present day.  They INTERFERE with the correct distribution of industry and agriculture, interfere with the development of new social relations between men.

The old dwelling of the patriarchal or petit-bourgeois peasant family, the old petty family-dwelling of workers to employees decomposes before our very eyes, furiously resisting the inevitable.  The replacement of old homes by refurbished workers barracks with enclosed and semi-protected individual bunks — a barracks in the guise of “House-Commune,” in words — a commune, practically a barracks, does not gladden the worker and the employee, since it is not convenient, any more than it does the manufacturer, because it is expensive.

To continue TO BUILD IN THE OLD WAY means WASTING hundreds of millions, to release into the wind THOUSANDS of the workers’ rubles from the funds of CAPITAL CONSTRUCTION, from the funds for industrialization, and consequently the age-old experience of Russian technical and economic backwardness in adjusting to the new or — what is the same — placing new demands on production, new requirements of construction equipment, a new relation of people in production, new relations between people to oppose the old placement techniques, the old production techniques.  There arrived a day of disillusionment with this supposed commune, which deprives the workers of living space IN FAVOR OF CORRIDORS AND WARM PASSAGES.  The pseudo-commune allows workers ONLY TO SLEEP in their dwellings, the pseudo-commune reducing both the total area and the private facilities (in all a washstand, a bin, restrooms, and a coat-hanger) begins to cause massive unrest in the working environment.  The economic impossibility of such poor facilities rose clearly to the state and economic organs.

But housing needs to grow.  The industry is struggling with it, straining its every nerve…and the growth of overcrowded housing…The whole thing increases.



(Anonymous author, February 1930)

Leonid Sabsovich, Urbanism, and the Socialist City [Соцгород] (1929-1931)

Sabsovich’s “The USSR in (literally ‘after’) 15 Years”

In July 1929, the economist Leonid Sabsovich sparked a debate regarding the future of Soviet urbanism with an article he wrote for Плановое Хозяйство (Planned Economy), entitled «Проблема города» (“The Problem of the City”).  Sabsovich was convinced that the major urban centers of the USSR were overcrowded and overpopulated; they needed to be reduced to a more manageable size, while preserving the industrial base they provided.  At the same time, he considered the countryside to be far too provincial and culturally isolated to remain in the state it was in at that point.  So Sabsovich proposed instead a uniform distribution of the population at regular intervals, of interconnected “socialist cities” — both industrial cities and “agro-cities.”  These would be evenly populated, with between thirty and fifty thousand inhabitants each.

Sabsovich’s position came to be called the “urbanist” vision of Soviet municipal reformation.  The widely-respected group of modernist architects — the brothers Leonid, Aleksandr, and Viktor Vesnin — endorsed his proposal.  They all saw Sabsovich’s proposal as a way to overcome what Marx, Engels, and Lenin had termed “the antithesis between town and country.”  Reduce the size of the filthy, noisy, and overcrowded mega-cities, Sabsovich argued, and disperse the population into new municipal units that could still maintain their industrial productivity.  Conversely, these measures would reorganize the largely peasant population of the various Soviet Republics and grant them access to the culture, education, and opportunity that larger towns would make available.  Quite ambitiously, Sabsovich thought that the entire population of the USSR could be redistributed accordingly within a period of ten years — or two five-year plans.  He thus wrote a wildly utopian book under the title of СССР через 10 лет (The USSR in 10 Years), elaborating his vision and stressing the practical feasibility of the plan.  Later, he would revise this figure to a more modest (but still outlandish) fifteen years, and stressed the central importance of this goal to the greater project of social transformation under communism.

Against Sabsovich’s notion of the middle-path between town and country, the sociologist Mikhail Okhitovich and the renowned Constructivist architect Moisei Ginzburg would oppose their idea of “disurbanism,” abandoning the notion of centralized resettlement altogether, advancing instead their notion of a “linear city.”  This would lead to the first major split in the editorship of the journal Современная архитектура (Modern Architecture), as Ginzburg and the Vesnins for the first time found themselves at odds with one another.  Luckily, by then, the position of main editor of the magazine had passed on to Roman Khiger, so the one side did not totally drown out the other.  Khiger clearly sided with Ginzburg and Okhitovich, however, and so Sabsovich was forced to promote his viewpoint from the pages of Плановое Хозяйство and the various books he managed to publish through Генплан (Genplan, the central planning agency of the Soviet Union at the time).  The Urbanist-Disurbanist dispute would continue through until 1931, when both sides were reigned in for utopian speculation.  At that point, a number of foreign architects — Le Corbusier and André Lurçat from France, and Bruno Taut, Hannes Meyer, and Ernst May from Germany — were called in to assist in the process of planning Soviet urbanism.  Their presence would in turn become unwelcome by 1937, at the height of the Stalinist terror, when the state would hand down the order that all foreign experts exit the country, under suspicion of “sabotaging” Soviet progress.

The following is the original journal article that sparked the whole controversy, reproduced in its entirety:

Леонид Сабсович – «Проблема города» – Плановое Хозяйство – (1929) – № 7

Mikhail Okhitovich, Moisei Ginzburg, and Disurbanism

Public-House for 100 People (1930)

According to legend, the Soviet sociologist Mikhail Okhitovich wandered into the VKhUTEIN (ВХУТЕИН) studios one day in the summer of 1929.  He left after a short while, having only been noticed by a few students and instructors.  Okhitovich returned the next morning, this time storming directly into the office of the esteemed Constructivist architect and theorist, Moisei Ginzburg.  Okhitovich then promptly locked the door, sequestering the surprised Ginzburg and himself inside the office.  Ginzburg, whose work had hitherto mainly been focused on the problem of the collective dwelling and its place in the modern city, was known to have been an enthusiastic supporter of Le Corbusier’s Urbanisme.  In fact, he had personally translated extracts from Corbusier’s book on city-planning for the inaugural issue of Sovremennaia arkhitektura (Современная архитектура) in 1925.  After an hour and-a-half of heated discussion, however, Ginzburg emerged from his office with Okhitovich a convinced Disurbanist.  The suddenness of his conversion was stunning.  He would later suffer a great deal of criticism for his perceived fickleness in this matter.  But Ginzburg would remain committed to the Disurbanist vision despite pressure from his friends and colleagues (Sabsovich and the Vesnin brothers) to revert to his earlier position.  Ginzburg only relinquished his allegiance to this philosophy of decentralization after Stalin’s government stepped in and put a stop to all this “utopian” speculation, as they called it.

Continue reading