DADA № 1, Juillet 1917 (wholly restored full-text download)

Cover of DADA № 1, Juillet 1917

Download DADA № 1, Juillet 1917


à l’occasion de l’expositon de gravures, broderies et reliefs dans la Galerie Dada

(4-29 Mai 1917)

L’art est à présent la sf’ule chose construite, accomplie en soi, dont on ne peut plus rien dire, tellement richesse vitalité sens sagesse: comprendre voir.

Décrire une fleur — rélative poésie plus ou moins fleur de papier.  Voir.

Jusqu’à ce qu’on ne, découvrira les vibrations intimes de la dernière c’ellule dans un cerveaudieumathématîque et l’explication des astronomies primaires: l’essence, on décrira toujours l’impossibilité avec des éléments logiques de la continuelle contradiction marécage d’étoiles et de sonneries inutiles.  Crapauds des lampions froids aplatis sur l’intelligence déscriptive du ventrerouge.  Ce qu’on écrit sur l’art est oeuvre d’éducation et dans ce sens elle peut exister.  Nous voulons rendre les hommes meilleurs, qu’ils comprennent que la seule fraternité est dans un moment d’intensité oil le beau est la vie concentrée sur la hauteur d’un fil-defer montant vers l’éclat, tremblement bleu lié à la trrre par nos regards aimants qui couvrent de neige le pic.  Le miracle.  J’ouvre mon coeur que les hommes soient meilleurs.

Nombre d’artistes ne’ cherchent plus les solutions dans l’objet et dans les relations de l’extérieur, ils sont cosmiques ou primaires décidés simples sages sérieux.

La diversité des artistes d’aujourd’hui serre le jet-d’eau dans une grande liberté-cristal.  Et leurs efforts créent de nouveaux organismes clairs.  Dans le monde pureté avec les transparences et matérialités de la construction cachée d’une simple image qui se forme. Ils continuent la tradition le passé et leur évolution pousse, lente comme un serpent vers les conséquences intérieures, directes, au delà des surfaces et des réalités.


Updated list of links

Platypus reading group series in New York continues

It’s been quite a while since I updated the Charnel-House’s links.  Recently, however, I made a number of additions and revisions.  So I thought I would devote a blog post to the new list of blogs and websites I link to.

Also, I’m posting the poster I designed for the new Platypus reading group series in New York.

Post-Futurist Anti-Capitalism (re-blogged from Anti-National Translation), as well as Notes and Oscuridades (UK), and my Tumblr

Entrance to the Perisphere, 1939 New York’s World Fair, Queens.  Designed by Harrison and Fouilhoux.

Post-Futurist Anti-Capitalism

A recent summation of my post “Memories of the Future” appears on the excellent Anti-National Translation website.  It is reproduced below.  My thanks to the author of that blog.

Ross Wolfe, of the Charnel House, has a long post on the temporality of radical politics, criticising, among other temporal orientations, various forms of hankering after divers real and imaginary pasts, and particularly the longing for a ‘prelapsarian past, of the “good old days” before everything went wrong’.  Much of the post is devoted to Franco “Bifo” Berardi and  his latest book, After the Future (2011).

Among the targets are Jewbonics/MondoWeiss blogger Max Ajl.  His text “Planet of the Fields” was in Jacobin magazine and not published online, as far as I know.  Wolfe alleges that:

It soon becomes clear, however, that the only way the author thinks humanity can survive is for it to reinstate the past.  Against bourgeois society’s “ceaseless drive to urbanization, industrialization, and capital- and input-intensive agriculture,” Ajl follows Colin Duncan in stressing “the centrality of [‘low-impact’] agriculture.”  He thus counterposes an order founded upon a more modest, traditional agrarian model to the megalopolitan nightmare-city of the last couple centuries.[34]  In order to carry out this neo-Neolithic revolution, Ajl calls for a policy of “repeasantization” — a telling slip-of-the-pen.[35]  Presumably, what he means by this is not literally the restoration of some sort of peasantry, as this feudal title tends to imply a certain legal and political status: enserfment, congenital bondage to the land (the manor or estate of a local nobleman), and the compulsory alienation of one’s property and labor to his lord as part of a corvée system.  Most farmers are not peasants.  Rather, what Ajl probably has in mind is a new yeomanry, tilling the soil in the bucolic splendor of the countryside.  Although he insists that “smallholder agriculture is not an antiquarian curio,” the spirit that animates Ajl’s atavistic vision is clearly conjured out of the ideological ectoplasm of romantic anti-capitalism.[36]  It is nourished on “the view that if only capitalism had not come into existence we could all be living in a happy hobbit-land of freed peasants and independent small producers.”[37]

(Personally, I have a problem with the simplistic ortho-Marxism Wolfe seems to be channelling in his criticism of the term “peasantry,” as I believe that the peasantry as a class are defined by the objective contradiction between proletarianisation and autonomy/communisation, but that’s a discussion for another day.)

Wolfe continues, and this is where it becomes relevant to the concerns of this blog:

This would perhaps seem a neat bit of buffoonery — a quaint throwback to the petit-bourgeois socialism dismissed in the Manifesto as “reactionary and Utopian”[38] — were it not for the widespread support it enjoys in anti-capitalist circles today.  The idyllic past it portrays is, of course, a fiction.  Family farming has since the 1970s become fetishized by the “small is beautiful” Left, roughly around the same time as family-owned farms began to go extinct (transformed into subsidiaries of large-scale agribusiness).  Leftish urbanites and self-proclaimed student radicals today often see in traditional agriculture the vestiges of a simple, honest, and upright way of life that has otherwise been lost in modern times.  Seldom is it remembered that in former times the provincial homestead was a bastion of conservatismand bulwark of the ancien régime, home to ignorance, illiteracy, patriarchy, superstition, and the domestic slavery of women.[39]  Not for nothing did Marx and Engels contemptuously refer to it as a haven for “the idiocy of rural life.”[40]

In the absence of any viable future, the gaze of all humanity turns impotently toward the past.  What emerges from such inauspicious times as these is thus a renovated passéism, in which the only imaginable society other than the one which presently endures must be seen as reminiscent of its earlier incarnations.[41]  Instead of forging a way forward into the great unknown, into an as-yet-unseen social formation, the only path that presently seems feasible for humanity is to flee into the familiar comfort of a new dark age.  Even Ajl’s “Planet of Fields” is just one step removed from Zerzanite primitivism.  To their credit, Mohandesi and Haider explicitly reject this latter-day Neo-Luddism,[42] reasserting the openness of the present.  Ajl, by contrast, addresses the primitivists’ challenge only en passant, obliquely brushing it aside on the grounds that nomadic hunter-gatherer society could never support a large population.[43]  And yet the Zerzanites can be said to possess at least one undeniable, if somewhat dubious, merit — the extreme lucidity with which they express their madness.

The post continues developing its critique of Bifo and gestures towards some alternative orientations to the past and future.  What I want to push, though, is the point that various forms of “post-futurist” romanticisms have become the default mode for anti-capitalism today, pervading the #Occupy movement, for example.  While the critique of this sort of romantic anti-capitalism is well developed on the Marxish left (see e.g. 3WF), the important messages is that that some apparently Marxist anti-capitalisms (Ajl is above all an anti-imperialist) are also mired in the “post-futurist” romance.

Also read: Ben Lear on lifeboat communism.

Related articles

Notes publication, Oscuridades, etc.

Jamie Patel of the publication Notes, run by students at Oxford and Cambridge in the UK, approached me about contributing a piece for the publication.  A worthy endeavor, methinks.  A journal of theory, creative writing, and poetry, Notes caters to a market that has up to this point been sorely neglected on campus: critical thought and investigation, accepting and promoting “anything that involves and would stimulate original thought.”  In the meantime, Jamie has been kind enough to re-blog my recent post “Memories of the Future.”  My own tastes incline me away from much of the post-Henri Lefebvre French theory they discuss on the site, but this is hardly a matter of principle.  It is encouraging to see these kinds of initiatives taking shape.

Also, many thanks to my friend Lucas Sutton from London, author of the blog Oscuridades, where Astorian noir is still gestating, for his thoughtful notes and comments in response to the post.


I now have a Tumblr account.  Follow me if you’d like.

art is dead dada

Notes on the Death of Art

Just a few prefatory remarks for what follows.  The collection of quotes assembled here is by no means exhaustive, nor even definitive.  Some figures, like Hans Sedlmayr, are decidedly overrepresented here.  This is perhaps because he is so woefully underrepresented elsewhere, and because of the way in which his reactionary (but fascinating) viewpoint is symptomatic of the age.  Other figures, like Hegel, are underrepresented, because they receive so much coverage and attention.  (Although much of the original force and emphasis of his “end of art” thesis was edited out by his student, H.C. Hotho).

Nor should the quotes from these authors be thought to provide some sort of indisputable proof that art is, in fact, dead.  Whatever authority these authors might individually possess, or even collectively pooled together, I doubt that it would be enough to confirm art’s death once and for all.  Quite the contrary.  If anything, the variety of quotes listed below should demonstrate the obscurity of the notion that art is dead.  Despite their abbreviated appearance here, it should be clear that these authors mean quite different things by the “end of art.”  The motto has been fashionable for some time now, and much of its provocative character has worn thin.  My friend and fellow member of Platypus Bret Schneider pointed out to me recently that

the death of art and the ‘post’ condition is theorized everywhere in unfruitful ways.  I’m not sure if we can make it fruitful, but we can at least try to push theorists on this.  Mostly, it’s important not to assume too much about the ‘death of art’, which ought to be registered as in part just degraded to mumbo-jumbo, but perhaps in meaningful ways.  I can’t help but feel the whole ‘death of art’ thing is a ruse, and it is an older theory of art inadequately applied to new forms of culture that are not understood as new, specifically for this reason.

In any case, these quotes are for the most part lifted from texts in which they comprise some part of an argument, and because of the fragmentary form in which they are presented, that context is largely lost.  It might be possible to  construct a narrative out of it by piecing together little snippets of each (and believe me I have), but that is not at all the intention.

Finally, the topicality of this subject should be noted.  The debate over whether or not art can continue on or if it has nothing left to offer is far from settled.  Even recently, Paul Mason wrote a widely disseminated article, “Does #Occupy signal the death of contemporary art?” Dear readers (hypocrite lecteurs!), what do you think? Continue reading

Memories of the future

After Krzhizhanovskii

Image: Recent picture of
Dom Narkomfin (2011)


Today it is well known that the future has become a thing of the past.

Gone are the days when humanity dreamt of a different tomorrow. All that remains of that hope is a distant memory. Indeed, most of what is hoped for these days is no more than some slightly modified version of the present, if not simply the return to a status quo ante — i.e., to a present that only recently became deceased. This is the utopia of normality, evinced by the drive to “get everything running back to normal” (back to the prosperity of the Clinton years, etc.). In this heroically banal vision of the world, all the upheaval and instability of the last few years must necessarily appear as just a fluke or bizarre aberration. A minor hiccup, that’s all. Once society gets itself back on track, the argument goes, it’ll be safe to resume the usual routine.

Those for whom the present of just a short time ago already seemed to be charting a disastrous course, however, are compelled to imagine a still more remote past: a past that humanity might someday revisit, after completing its long journey through the wilderness of modernity. Having lost its way some centuries back — around the start of the Industrial Revolution — this would signal an end to the hubristic conceit that society can ever achieve self-mastery. Humanity’s homecoming, in this model, is much like that of the prodigal son’s. Never again will it wander too far afield. From this time forward, it’ll stick to the straight and narrow.

Neither of these temporalities, whether oriented toward the present or the past, is entirely what it seems, however. How so?

For one thing, the present (at least, the present of the last two hundred or so years) is never fully present. It’s always getting ahead of itself, lunging headlong into the future, outstripping every prognosis and expectation. But no sooner has its velocity increased than it finds itself right back where it started. Just as swiftly as the present speeds itself up, it feels the ground beneath it begin to shift: a cyclolinear running in place, as it were. The ceaseless proliferation of the new now presents itself as the eternal return of the same old, same old. Novelty today has become quotidian, if not wholly antique. It should thus hardly come as a shock that Marxian theorists like Moishe Postone have described a peculiar treadmill effect that occurs under capitalism.[1] History of late may be going nowhere,[2] but it’s going nowhere faster.

The idea of a prelapsarian past, of the “good old days” before everything went wrong, proves just as problematic. Not by chance does the imagery used to depict this past recall biblical overtones. Make no mistake of it: this is Eden before the Fall, the paradise of a blinkered naïveté — those carefree days before humanity dared to taste the fruit of knowledge. Trying to locate the precise moment at which things took a turn for the worse is trickier than it looks, however. As suggested earlier, this past stands at a far greater remove from the present than the chain of presents that expired not too long ago.[3] Its reality recedes into the mists of prehistory. Continue reading

Notes to “Memories of the Future”

[1] Lukács, Georg.  The Theory of the Novel: A Historico-Philosophical Essay on the Forms of Great Epic Literature.  Translated by Anna Bostock.  (MIT Press.  Cambridge, MA: 1971).  Pg. 29.

[2] As necessitated by the production of relative surplus-value.  Postone, Moishe.  Time, Labor, and Social Domination: A Reinterpretation of Marx’s Critical Theory.  (Cambridge University Press.  New York, NY: 2003).  Pgs. 289-291, 293, 347, 350.

[3] “If it did not come to end in 1989, as conservative critic Francis Fukuyama expected, this is because, in Hegel’s sense, as freedom’s self-realization in time, History had already ceased.  Long before the new geopolitical configurations and institutional forms of the post-Soviet world, a new and unprecedented, though scarcely recognized, political situation had taken shape: The last threads of continuity connecting the present with the long epoch of political emancipation were severed.”  Leonard, Spencer.  “Going it Alone: Christopher Hitchens and the Death of the Left.”  Platypus Review.  (№ 11: March 2009).  Pg. 2.

[4] On the “chain of presents,” Postone, Moishe.  “Deconstruction as Social Critique: A Review of Derrida’s Specters of Marx.”  History and Theory.  (Volume 37, № 3: October 1998).  Pgs. 371, 386.

[5] Berardi, Franco.  After the Future.  Translated by Arianna Bove, Melinda Cooper, Eric Empson, Enrico, Giuseppina Mecchia, and Tiziana Terranova.  (AK Press.  Oakland, CA: 2011).  Pg. 18.

[6] On the dotcom crash: ibid., passim, pgs. 80-82; on September 11th: ibid., passim, pgs. 12-13, 78, 95; on the global economic downturn: ibid., passim, pgs. 71-73, 75, 139-143.

[7] “Progress opened up a future that transcended the…predictable, natural space of time and experience… The future contained in this progress is characterized by two main features: first, the increasing speed with which it approaches us, and second, its unknown quality.”  Koselleck, Reinhart.  “On the Relation of Past and Future in Modern History.”  Translated by Keith Tribe.  Futures Past: On the Semantics of Historical Time.  (Columbia University Press.  New York, NY: 2004).  Pg. 22.

[8] “The idea of the future is central to the ideology and energy of the twentieth century, and in many ways it is mixed with the idea of utopia.”  Berardi, After the Future.  Pg. 17.

[9] “The decisive threshold had been passed when change began to be ascertainable and measurable by the scale of an individual lifespan; when in the course of a single individual life the change was evident enough to demand a drastic adjustment of cognitive and moral standards.  Then it was duly reflected in the new and novel sense of history as an endless chain of irreversible changes, with which the concept of progress — a development which brings change for the better — was not slow to join forces.”  Bauman, Zygmunt.  Socialism: The Active Utopia.  (Routledge.  New York, NY: 2010).  Pgs. 18-19.

[10] Berardi, After the Future.  Pg. 18. Continue reading

«Воспоминания о будущем» Сигизмунда Кржижановскего (1925)

Sigizmund Krzhizhanovskii’s collected works

«Воспоминания о будущем»

 Сигизмунд Кржижановский

  Воспоминания о будущем.



   Любимой сказкой четырехлетнего Макси была сказка про Тика и Така. Оседлав отцовское колено, ладонями в ворс пропахнувшего табаком пиджака, малыш командовал:

   – Про Така.

   Колено качалось в такт маятнику, такающему со стены, и отец начинал:

   – Сказку эту рассказывают так: жили-были часы (в часах пружина), а у часов два сына – Тик и Так. Чтобы научить Тика с Таком ходить, часы, хоть и кряхтя, дали себя заводить. И черная стрелка – за особую плату – гуляла с Тик-Таком по циферблату. Но выросли Тик и Так: все им не то, все им не так. Ушли с цифр и с блата – назад не идут. А часы ищут стрелами, кряхтят и зовут: “Тик-Так, Так-Тик, ,Так!” Так рассказано или не так?

   И маленький Макс, нырнув головой под полу пиджака, щурился сквозь суконные веки петлицы и неизменно отвечал:

   – Не так.

   Теплый отцовский жилет дергался от смеха, шурша об уши, сквозь прорезь петлицы видна была рука, вытряхивающая трубку:

   – Ну а как же? Я слушаю вас, господин Макс Штерер.

   В конце концов, Макс Штерер ответил: но лишь тридцать лет спустя.

   Первая попытка вышагнуть из слов в дело относится к шестому году жизни Макса.

   Дом, в котором жила семья Штереров, примыкал к горчичным плантам, уходящим зелеными квадратами к далекому изгибу Волги. Однажды – это было июльским вечером – мальчуган не явился к ужину. Слуга обошел вкруг дома, выкрикивая по имени запропастившегося. Прибор Макса за все время ужина оставался незанятым. Вечер перешел в ночь. Отец вместе со слугой отправились на розыски. Всю ночь в доме горел свет. Только к утру беглец был отыскан: у .речной переправы, в десяти верстах от дома. У него был вид заправского путешественника: за спиной кошель, в руках палка, в кармане краюха хлеба и четыре пятака. На гневные окрики отца, требовавшего чистосердечного признания, беглец спокойно отвечал:

   – Это не я, а Так и Тик бежали. А я ходил их искать.

   Штерер-отец, дав и себе и сыну отъесться и отоспаться, решил круто изменить свою воспитательную методу. Призвав к себе маленького Макса, он заявил, что сказки дурь и небыль, что Так и Тик попросту стук одной железной планки о другую и что стук никуда бегать не может. Видя недоумение в голубых широко раскрытых глазах мальчугана, он открыл стеклянную дверцу стенных часов, снял стрелки, затем циферблат и, водя пальцем по зубчатым контурам механизма, объяснил: гири, оттого что они тяжелые, тянут зубья, зубья за зубцы, а зубцы за зубчики – и все это для того, чтобы мерить время.

   Слово “время” понравилось Максу. И когда – два-три месяца спустя – его засадили за букварь, в, е, м, р, я были первыми знаками, из которых он попробовал построить, водя пером по косым линейкам, слово.

   Узнав дорогу к шевелящимся колесикам, мальчик решил повторить опыт, проделанный отцом. Однажды, выждав, когда в доме никого не было, он приставил к стене табурет, взобрался на него и открыл часовую дверцу. У самых глаз его мерно раскачивался желтый диск маятника; цепь, натянутая гирею, уходила вверх в темноту и шуршание зубцов. Затем с часами стало происходить странное: когда садились обедать, Штерер-старший, глянув на циферблат, увидел: две минуты третьего. “Поздновато”,- пробурчал он и поспешно взялся за ложку. На новый взгляд, в промежутке между первым и вторым, часы ответили: две минуты пятого. “Что за цум тайфель?44 Неужели мы ели суп два часа?” Штерер-младший молчал, не подымая глаз; когда вставали из-за стола, стрелки достигли пяти минут восьмого, а пока слуга успел сбегать за часовым мастером, жившим поблизости, часы заявили о близости полночи, хотя за окном сияло солнце.

   Мастер, явившись на зов, прежде всего снял стрелки и, протянув их маленькому Максу, попросил подержать. Пока он, обнажив механизм, вместе с хозяином осматривал винты и колесики, у напроказившего мальчугана было достаточно времени, чтобы сдернуть крохотный протез на ниточке с короткорукой часовой стрелы. Тщательно все осмотрев и выверив, мастер заявил, что часы в полной исправности и что незачем было его, человека занятого, напрасно беспокоить.

   Выведенный из себя Штерер-старший закричал, что своим глазам он верит больше, чем чужим знаниям, и потребовал починить взбесившиеся часы. Мастер, обидевшись в свою очередь, заявил, что если кто и взбесился, то во всяком случае не часы, и что он не намерен тратить время и брать деньги за починку неиспорченного. И, поставив стрелы на место, хлопнул сначала часовой дверцей, затем дверью. И часы, точно довершая издевательство над своим хозяином, вдруг круто изменив ход, стали отстукивать минуты с хронометрической точностью.

   Весь остаток дня отец и сын провели, не обмолвившись ни словом. Изредка то тот, то этот с беспокойством поглядывали на циферблат. За окном уже чернела нрчь, когда Макс, преодолевая смущение, подошел к отцу и, притронувшись к его колену, сказал:

   – Про Така.

   И легенда о Тике и Такс, изгнанная было из штерерского дома, возвратилась восвояси. Штерер-младший, производя свой первый опыт, заставил часовые стрелки поменяться осями: минутную на часовую – часовую на минутную. И он мог убедиться, что даже такая простая перестановка нарушает ход психических механизмов.

   Вытянув руку, экспериментатор потрогал одну из стрел – ту, что покороче. Другая уводила свое длинное черное острие вверх. Необходимо было обследовать и ее. Привстав на цыпочки, он дотянулся. Над головой что-то хрустнуло, а в пальцах у него чернел отломавшийся кончик стрелы. Как быть? Из шва курточки топорщилась черная нитка. Через минуту отломавшийся кончик был аккуратно привязан к ближайшему острию. Правда, короткая стрелка от этого стала длинной, а длинная короткой,- но не все ли равно. В это время по коридору шаги. Мальчуган захлопнул дверцы часов, спрыгнул и оттащил табурет на место.

   Старые терпеливые цюрихские часы не рассердились на любознательного мальчугана, повредившего им их черный палец. Безустанно шагая из угла в угол на своей длинной ноге внутри своей тюремно-тесной стеклянной клетки, они снисходительно разрешали паре детских глаз посещать себя в своем настенном одиночестве. Размеренно отчеканивая секунды, механический учитель из Цюриха, как и большинство учителей, был напружен, точен и методичен. Но гений и не нуждается в том, чтобы его учили фантазии; страдая от своей чрезмерности, он ищет у людей лишь одного – меры. Таким образом преподаватель и ученик вполне подходили друг к другу. Всякий раз, когда за стеной захрапит послеобеденным храпом отец, Штерер-младший, придвинув табурет к проблеме времени, начинал свои расспросы. Он тянул учителя за гири, ощупывал ему его круглое белое лицо, пробирался пытливыми пальчиками внутрь его жесткого и колючего мозга. И однажды случилось так, что механический учитель – очевидно, озадаченный каким-то трудным вопросом вдруг свесил ногу и перестал отчеканивать урок. Макс, полагая, что часы обдумывают ответ, терпеливо дожидался, стоя на табурете. Молчание длиннилось. Стрелы застыли на белом диске. Из-за зубцов – ни звука и ни призвука. Испуганный ребенок, спрыгнув наземь, бросился к спящему отцу; теребя его за свесившийся рукав, он, сквозь всхлипы, бормотал:

   – Папа, часы умерли. Но я не виноват.

   Отец, стряхнув с себя просонье, зевнул и сказал:

   – Что за вздор. Умереть – это не так просто, успокойся, мальчик: они испортились. Только и всего, и мы их починим. А плачут только девочки.

   Тогда будущий мастер длительностей, вытерев кулачками глаза, спросил:

   – А если испортится время – мы его тоже починим?

   Отцу, следуя примеру старых часов, пришлось замолчать. Распрямившись, он с некоторым беспокойством оглядывал свое порождение. Continue reading

Ruins of the future

Riffing on some lines from the inimitable Owen Hatherley:

Erase the traces.

Narkomfin building, designed by Moisei Ginzburg and Ignatii Milinis (1929)

Destroy, in order to create.

Hallway inside Narkomfin building, photo by Liza Dedova (February 2011)

Build a new world on the ruins of the old.

Hallway of Narkomfin, photo by Max Semakov (April 2009)

This, it is often thought, is the Modernist imperative, but what of it if the new society never emerged?

Narkomzem building, designed by Aleksei Shchusev, Dmitrii Bulgakov, Iosif Frantsuz, Grigorii Yakovlev; photo by Max Semakov (April 2009)

We have been cheated out of the future, yet the future’s ruins lie about us, hidden or ostentatiously rotting.

NCSR, Commissariat of Communications, designed by Ivan Fomin (1928-1931); photo by Max Semakov (April 2009)

So what would it mean, then, to look for the future’s remnants?

Tsentrosoiuz building, designed by Le Corbusier, Pierre Jeanneret, and Nikolai Kolli (1928-1933), photo by Max Semakov (April 2009)

To uncover clues about those who wanted, as Walter Benjamin put it, to “live without traces”?

Souvenir of the Crystal Palace (built 1851, destroyed by fire 1936)

Can we, should we, try and excavate utopia?